Она прожила шестьдесят шесть лет. Для цикады это не срок, а целая эпоха, хотя сама она вряд ли считала годы. Просто однажды над её веткой полыхнуло небо, и люди дали вспышке ласковое имя, будто ребёнку. Потом было ещё одно небо, ещё одно имя. А затем пришла вода. Много воды. Она забрала дома, дороги, голоса. И следом за водой приползло то, чего не видно: четыре реактора, которые до сих пор дышат в темноте.

Тут бы и закончить, мало ли о чём стрекочет старая цикада. Но она вдруг начинает складывать числа. Шестьдесят шесть. Три. Одиннадцать. Четыре. Не даты из учебника, а собственные отметины на память, как зарубки на панцире. И от этого счёта становится не по себе. Хиросима, Фукусима, города, стёртые в пыль и в воду, а между ними всего лишь человеческая жизнь, которую можно уместить в одно лето. Она не кричит, не проклинает. Спрашивает.

Конфликт не в том, кто прав. Он в том, что память у насекомого оказалась длиннее, чем у тех, кто пережил всё это своими глазами. Цикада помнит пепел и тишину после, а люди разводят руками и строят новые дома на том же месте. Или делают вид, что помнят, а сами уже листают дальше. Она смотрит на них с ветки и не понимает: как можно пережить два конца света и снова жить так, будто ничего не было?

А что, если она доживёт до третьего и ей снова придётся давать ему имя?