Тридцать тысяч ли до Чанъаня

Гао Ши мог бы спокойно умереть в осаде, если бы не одно обстоятельство: ему нужно успеть выговориться. Тибетцы уже под стенами, подкрепления нет, а он заперт с евнухом, который назначен следить за каждым его словом. И вместо приказов или молитв старик начинает вспоминать Ли Бая. Пьяницу, гения, человека, который вечно лез не в своё дело.

Дальше всё идёт наперекосяк. Ли Бай пишет стихи, которые поют в каждом трактире, а потом оказывается втянутым в мятеж. Гао Ши в это время делает карьеру, теряет близких и учится молчать там, где раньше кричал. Их дружба трещит по швам не из-за ссоры, а из-за того, что империя разваливается быстрее, чем они успевают мириться. И вот теперь, глядя на огни вражеских костров, полководец вдруг вспоминает деталь, которая меняет всё: одну строку, одно письмо, один разговор десятилетней давности.

Конфликт не в том, кто прав. Он в том, что верность другу и верность долгу однажды перестают помещаться в одном человеке. Гао Ши приходится выбирать, и этот выбор он делает не в бою, а в рассказе. Евнух слушает и бледнеет: слишком уж складно выходит. Слишком похоже на признание.

Что именно услышал надзиратель в последней фразе старика, от которой у него затряслись руки?